Вошедший присел на лавку у печи, положил крупные рабочие руки на колени и, склонившись немного вперед, стал внимательно слушать Вострецова. Иногда он задавал вопросы, уточнял подробности и снова замолкал, не отвлекая себя ни табаком, ни прогулками по комнате.

Внезапно покачал головой, сказал офицеру:

— Я тут клином влез в ваш разговор и не представился. Зовут меня Чижов Николай Георгиевич. Комиссар бригады. Продолжай, прапорщик.

Лишь под утро, потирая кулаками красные глаза, Вострецов завершил рассказ.

Некоторое время все безмолвствовали. Наконец комбриг велел ординарцу позвать караульного начальника и, пока красноармеец выполнял распоряжение, сказал:

— Коли правда, что говорил, Степан Сергеевич, я рад и за тебя, и за нас. У меня и Романа Ивановича будет еще один надежный друг. А теперь повечеряем.

Поужинав и позавтракав одновременно, Вахрамеев повернулся к Вострецову.

— Однако не сердись: нынче посидишь под замком. У войны свой закон, нельзя нарушать.

Как только караульный увел офицера на гауптвахту, Сокк заключил с совершенной уверенностью.

— Верю ему, комбриг. Да и то сказать надо: в корпусе о нем легенды летали.

Подумав, походил по горнице, добавил:

— Беру, ежели не возражаешь. Ну, мне пора в полк.

Ушел и Чижов.

Оставшись один, Вахрамеев разобрал койку и лег на мягкий матрас, покрытый простыней. Такое выпадало фронтовикам нечасто, и комбриг полагал, что заснет вмиг.

Но почему-то не мог забыться, и в памяти постоянно стояло рябоватое лицо с голубыми упорными глазами.

Вот что выяснилось из рассказа этого любопытного, не ординарного, судя по всему, человека.

* * *

Начальные годы Степки Вострецова мало походили на «золотое детство», ибо по сути не значилось никакого детства, что уж там — «золото»!

Семья сложилась бедная, хлеба хватало, в лучшем случае, до рождества, а после только и еды, что картошка, капуста, овес.