- А потом?

- Что, извините, "потом"? - Плетнин склонил голову набок и прищурился. - А-а, насчет доверия-то? Ушел по собственному желанию. Заявленьице мое сохранилось. Проверял. Так что тут все в ажуре. Будьте спокойны. Прямо скажу, можете располагать.

- Два дня назад, Афанасий Акимович, вы в музей один заглянули, припоминаете?

- Было дело, - охотно кивнул головой Плетнин. - Достоевского Федора Михайловича музей.

- Интересуетесь?

- Ну что вы! - усмехнулся Плетнин. - Где уж там... Так зашел, по-соседски. Жена ключ унесла. Ну, деться было некуда. На улице холодно, сыро. Вот и зашел.

- Интересно показалось?

- А как же! Ведь тоже квартира. Семейство жило. Планировочка, прямо скажу, неразумная, проходные все комнаты. И мебель, конечно, непрактичная была. Это верно. А так жили ничего, метров по десять на человека приходилось.

- Личные вещи писателя видели?

- Непременно. У вас что, подозрения какие имеются? Так вы напрямик. Со мной можно.

Чем дальше шел разговор, тем все большую неприязнь вызывал у Цветкова этот человек. Но надо было говорить. Что-что, а память у Плетнина, видимо, отличная. Уж если что увидел, то, конечно, запомнил. И Цветков решительно спросил:

- Вы портсигар там не заметили? Кожаный?

Плетнин опять склонил голову набок и прищурился.

- А вам зачем?

- Да вот... украли его в тот день. Найти надо.

- Украли... - Плетнин еще больше склонил голову, почти прижал к плечу. - Гм-гм... При мне никто не крал. А то бы я непременно заметил. Но... подозрительные, конечно, были. Они всюду бывают. И потом, прямо скажу, какой там присмотр? Баба эта? Она мух считает, в мысли уходит, а не смотрит. Это я вам с ответственностью говорю!

Плетнин оживился, на пергаментном морщинистом лице его выступил легкий буроватый румянец. Сощуренные глаза заблестели.