Василий Александрович остановился у каменистого основания Янтарной косы, окинул все полудужье залива быстрым, скользящим взглядом и вдруг почувствовал, как заныло сердце, будто он прощался не с морем, а с молодостью.
Море постепенно затихало. Волнам надоело вставать и падать в этой бесконечной перебежке, и они грузно валились на песчаные отмели, как дьявольски уставшие солдаты на большом привале. Ветер ослаб, разморенный полуденным солнцем, и лишь чайки по-прежнему кружили над заливом, то взмывая в небо, то отвесно падая и исчезая среди волн.
Синев долго ходил по берегу, тщательно расчерченному тонкими извилистыми горизонталями: берег был похож на топографическую карту, совсем новенькую, только что из печати. Свернув к лесу, он взобрался на дюну и отсюда, как с наблюдательного пункта, еще раз, напоследок, стал рассматривать море.
Море лежало перед ним широкой ничейной полосой, разделившей два разных мира.
1
Место, выбранное для будущего города, понравилось начальнику строительства. Кругом озера, в которых находит себе приют множество всякой дичи. Говорят, что ранней весной здесь опускаются по старой памяти красавцы лебеди. И будто остались еще в камышах матерые кабаны, не пожелавшие искать пристанища на чужбине. В озера впадают безымянные речки: летом они рвутся на перекатах, рассыпаются, как бусы, по окрестным балкам и сверкают под солнцем стеклянными омутками — недорогим украшением степи, отгулявшей свое в тюльпанном наряде.
Первыми сюда явились геологи, потом уже почвоведы. И все здесь насторожилось: утки и гуси держатся на расстоянии двух-трех ружейных выстрелов; сурки поочередно дежурят на обочинах летников, тревожным свистом предупреждая смешных сурчат о приближении человека; а кабаны, конечно, и не показываются на глаза. Только беркуты, как и раньше, с утра до вечера парят в небе, над буровыми вышками, гордо выказывая свое презрение к опасности.