— Привыкнешь. Давай-ка начинай с Донца. Меня откомандировали из дивизии в сентябре сорок третьего: помнишь, дивизия была под Харьковом. Тогда я и отправился с попутным «студебеккером» в глубокий тыл строить ТЭЦ на Южном Урале.

— Слушаюсь, начать с Донца. — И Федор, привычно экономя время старшего, скупо доложил обо всем, что могло интересовать бывшего командира третьей батареи истребительного противотанкового дивизиона.

— Ловко ты уместил столько времени — порядка семнадцати лет — в четверть часа! Нет, братец, ты отмени так просто не отделаешься. Давай-ка с начала. Сперва о Синеве Василии Александровиче, потом — о себе. Одним словом, руководствуясь табелью о рангах. Только ты уж, братец, не рапортуй, а рассказывай.

Но у Федора опять получилось слишком протокольно. Он, как нарочно, избегал всяких мелочей фронтового быта, а Братчикова интересовали именно эти мелочи. Пришлось перебивать старшину, допытываться. Так они просидели до глубокой ночи, — благо никто не помешал, лагерь спал непробудным сном.

Вышли из конторки. Тепло и тихо. Ни одного огонька в степи. Вечерняя заря потухла, утренняя еще не занялась, — в такой час, бывало, и на переднем крае устанавливалось сонное царство с его волшебными картинами прошлого.

— А что если написать Василию Александровичу Синеву? — спросил Братчиков. — Адрес знаешь?

— Конечно.

— Тогда завтра же черкни ему. Откликнется — за мной дело не станет.

Федор вопросительно глянул на него.

— Что, не понял? Плохой ты, братец, заговорщик! Мне самому-то писать неудобно, может обидеться, решит, что его бывший подчиненный возомнил себя большим начальником и вербует кадры. Я знаю вас, военных, вы народ тщеславный!

— Полковник — скромный человек. Полковника любила вся дивизия.

— Ну-ну, не расхваливай, иди спать, — по-дружески сказал он на прощание и, пригнувшись, исчез в своей палатке.