Мама долго раздумывала, вздыхала, перекладывала на столе ученические тетради и наконец сказала:

— Ты думаешь, мне легко? Прошло семнадцать лет, как я не была у них! А повидать их всё же хочется… Если бы ты знал, как я одинока!..

В этих словах была такая тоска, и мне так стало жалко маму, что больше я не отговаривал её.

Начались приготовления. Мама вытащила из комода мою одежду. Ничего лучшего, чем штаны, перешитые из папиных старых брюк, и бархатная куртка, не нашлось. Куртка на локтях потёрлась, рукава стали короткими.

— Она же совсем старая! — сказал я, разглядывая ненавистную куртку.

— Ничего, Ванечка, я её подштопаю, хорошенько почищу! — И, чтобы утешить меня, добавила: — Есть такая поговорка: по одёжке встречают, по уму провожают. Ты сыграешь им что-нибудь — фортепьянный концерт Грига или отрывок из «Шахразады» Римского-Корсакова…

Наконец настал этот памятный для меня день, вернее, вечер. Мама надела свой чёрный костюм. Белая блузка с чёрным бантиком сегодня особенно шла к её бледному, строгому лицу. За последнее время она заметно сдала, возле глаз появились морщинки, в волосах серебрились белые нити. Но для меня она по-прежнему была самой красивой на свете.

К дому подъехал экипаж, присланный дядей Гришей за нами.

Оглядев меня ещё раз, мама сказала:

— Пора, Ванечка. Пошли!

Ни разу в жизни я ещё не ездил в экипаже, мягко покачивающемся на рессорах. Я и оглянуться не успел, как мы пересекли весь Ростов и очутились в примыкающей к нему Нахичевани.

— Вот и приехали! — сказала мама, когда экипаж остановился у ворот большого, двухэтажного особняка за железной оградой. Окна второго этажа ярко сияли, освещая голые ветки высоких деревьев перед домом.

Прежде чем позвонить, мама с минуту постояла у массивных дубовых дверей, часто, прерывисто дыша, словно ей не хватало воздуха. Она была очень бледна…