Никогда не забуду широкую лестницу, застланную ковровой дорожкой, залитый светом длинный коридор, бронзовые статуэтки на высоких подставках и везде, всюду ковры — пёстрые, мягкие, ворсистые, в которых утопали ноги. После нашего дома с низким потолком и скрипучим дощатым полом мне показалось, что я попал в сказочный дворец…

Сопровождавшая нас горничная раскрыла в конце коридора двери, и мы очутились в большом зале. Вдоль стен, под картинами в золотых рамах, были расставлены кресла, обтянутые тёмно-красным шёлком, с потолка свисала огромная люстра, отражаясь, как в оде в натёртом до блеска паркете. В глубине зала возвышалась большущая, богато украшенная ёлка, вся сверкающих огнях бесчисленных свечей. Под ёлкой стоял Дед Мороз в человеческий рост, с посохом в руке и мешком за плечами.

Я крепко держал маму за руку. Мне казалось, что сейчас, сию минуту я проснусь, открою глаза — и весь этот мир, богатый, красивый, но и такой чужой, исчезнет…

Кудрявый, ангелоподобный мальчик, стоя возле ёлки, что-то громко говорил. Он читал стихи на непонятном мне языке. Незнакомые мне люди с улыбкой слушали его.

При нашем появлении мальчик смутился, умолк. Все повернулись к нам.

— Наконец-то ты нашла дорогу в родительский дом!

С этими словами двинулся нам навстречу грузный, седой старик с крючковатым носом и колючими глазами, недобро блестевшими из-под нависших бровей. Я догадался, что это отец мамы, мой дед. За ним семенила, переваливаясь с боку на бок, толстая старуха, увешанная украшениями, как рождественская ёлка. За ней потянулись все остальные. Возле ёлки остались одни притихшие дети.

— Поседела, — нужно полагать, и ума набралась! — Дед поцеловал бледную как смерть маму в лоб. Она заплакала, бросилась в объятия толстой старухи. Старик провёл рукой по моим волосам и, взяв за подбородок, посмотрел мне в глаза.