Спросив дорогу, они быстро доехали на трамвае до нужной улицы, нашли старый одноэтажный дом с несколькими входными дверями. Их дверь была со двора, заваленного осевшим весенним снегом.

– Может, еще дома нет, – сказал Лутков, сильно затянувшись и бросив цигарку.

Он постучал, и они вошли, ворвались, в другой, в совсем иной мир, он шагнул в дверь, но не в эту, глотнул жесткого разреженного воздуха, у него перехватило дыхание, он полетел вниз, и вдруг его что-то задержало, раскрылся купол, и он, ликуя, приземлился в другом мире – заваленный весенним снегом двор, ступеньки, обитая клеенкой дверь.

Открыла высокая девушка в наброшенной на плечи шали, взглянула вопросительно и тут же приветливо сказала:

– Вы к… Зине? Зина, к тебе! – и из глубины, навстречу, она ударила в него серыми глазами, и он сразу поймав ее волну, почувствовал и поверил, что она рада ему, взволнована его приездом.

– Боря! А я только пришла.

Он пожал ей руку, как тогда, на вокзале, у нее была теплая рука, а у другой, высокой, холодная, вялая.

– Ира.

– А я некий Паша, – сказал Кутилин, и все засмеялись.

– Раздевайтесь, – пригласила Ира. Она куталась в шаль.

– Вы в увольнении? Или как это называется? – спрашивала Зина и смеялась.

– Мы в командировку едем. – Зачем?

– Военная тайна, – объяснял Пашка, хитро блестя наивными глазами.

И все это было странно, необъяснимо, даже нелепо.

Из соседней комнаты, торопясь, вышла, почти выбежала женщина, в платке и в куртке, спросила на ходу у Зины:

– Приехал? Который? Дай-ка гляну. Ну, что, ничего. Ну, я побежала, побежала, и так с дежурства отпустили на пятнадцать минут. Еще увидимся, солдатики.

– Мы вообще-то проездом, – начал Борис.