– Ночуйте, ночуйте. Где ж солдату ночевать. А вы, девчата, позаботьтесь.

– Конечно, мама, – сказала Ира.

– Можем и переночевать, – развел руками Пашка.

У них были с собой продукты – сухой паек, – и вскоре девчонки готовили обед. Потом они все обедали, как обедают на гражданке, сидя за накрытым голубой клеенкой столом, а за окошком сверкала весенняя улица, а перед ним сияло ее лицо.

Решено было всем пойти вечером в театр музкомедии, Пашка вызвался поехать за билетами, ему объясняли, как ехать. Борис, не одеваясь, вышел за ним на крыльцо, похвалился: «Ну, как?» – Пашка показал ему большой палец и потопал. к воротам. Темнело – глуша розовое и голубое, все более густели над домами лиловые тусклые тона. Он вернулся в дом.

В доме было тепло. Свет еще не зажигали. Зина прибирала в комнате и взглянула на него преданно и нежно. Он знал этот взгляд. Ира сидела на диванчике и что-то вязала, тихая, грустная, плечи укутаны шалью, руки у нее тоже, должно быть, вечно мерзли, кожа на них была не ровного тона, а словно в крапинку. И он испытал острую нежность не только к Зине, но и к Ире, к этому дому, к этой жизни. Все здесь было просто, даже скудно, и жизнь их была нелегка – зима, дрова, карточки, – но это была другая, необыкновенная жизнь. И эта жизнь увлекала ее, радовала, и она с удовольствием принимала ее. Он чувствовал это, глядя на ее еще похорошевшее лицо. А он здесь был гостем. И он все время не забывал о недолговечности, непрочности своего теперешнего положения. Он терял себя, растворялся в этом мире. Он, разумеется, давно уже не был тем прежним мальчиком, он был другим, но сейчас, здесь он утрачивал и что-то свое новое, теперешнее.

Что их ожидало? Они двигались каждый по своему маршруту, по своей орбите, и вот на какой-то миг, в какой-то точке их пути сошлись, но ведь ни один из них не мог дальше пойти по пути другого.

Совсем стемнело, опустили маскировочные шторы на окна, зажгли свет.

– Вот и посумерничали, – сказала она. А он сказал, как говорил когда-то: