Троллейбус притормозил. Толкнув мужчину в синей спецовке, Филипп извинился. Мужчина недовольно заворчал. Кондуктор, молоденькая и веснушчатая, окинула взглядом очередь, осаждавшую троллейбус.

— Ой, мамочка, желающих-то… Проходите, граждане! Будьте сознательные! Люди остаются! Еще чуть. На одного человека, граждане!

Продвигаться не желали. Попав в троллейбус, люди замирали. Филиппу в такие минуты становилось неловко. Ему казалось, что кондуктор именно его укоряет в равнодушии. Он теснее придвинулся к мужчине в спецовке. Тот повернулся, и на Филиппа вопросительно глянули круглые, маленькие, близко поставленные глаза. «Двустволка! — подумал Филипп. — Собственно, это — скотство. Люди висят, а этот…» Филипп стал решительно протискиваться вперед. Мужчина удивленно оглядел его и наклонился влево.

— Дяденька… Вы прямо уж совсем сели на меня, — проговорила девушка в берете.

— Ну, хоть пешком ходи, — вздохнул мужчина в спецовке.

— Институт! Следующая — площадь…

Филипп выскочил из троллейбуса.

До подъезда института ровно семьдесят три шага. Это давно высчитано. Все семьдесят три шага много раз сопровождались торопливым шнырянием рук по карманам. Разыскивался студенческий билет. На первом курсе Филипп приготавливал новенький, негнущийся, пахнувший типографским лаком билет чуть ли не в троллейбусе и предъявлял его Степану Власычу, десятилетия дежурящему в подъезде института. Или его сменщице — толстой тетке в синей гимнастерке с пустой кобурой на животе. Второкурсником он доставал студенческий прямо под носом Степана Власыча. Билет пах табаком, чем угодно, только не типографским лаком, его можно было гнуть во всех направлениях.