Но как ни набавляла Маруська себе цену, все ж сердце покалывала ревность. Может, нашел себе какую. Мало ли их, одиноких баб, — и зазовут, и угостят, и не выпустят. А может, влюбился в девочку красивенькую — тогда совсем плохо. Вспомнился недавний случай. Виталий вдруг сказал: «Что это от тебя известкой пахнет». Маруська не обиделась, засмеялась: «Так я же на штукатурке сейчас». Все ж назавтра купила она пузырек духов «Сирень», — дешевые, а пахнут крепко, — и стала дома душиться. Теперь ей подумалось — «брезговать мной стал».

Маруська завела Райку в садик, пришла на стройку, надела штаны и куртку, повязалась по самые брови. В вагончике был народ, а когда вышли, она окликнула Василису. Не хотелось говорить, стыдно, но ведь если отпрашиваться, все равно ее не минуешь. «Хочу поехать на завод к нему, да надо часа два, чтоб обернуться».

— Зачем поедешь, — спросила Василиса, — узнавать или жаловаться?

Маруська молчала. Жаловаться вроде рано, рассердятся или на смех поднимут. А Василиса опять:

— В партком, что ли, пойдешь?

— Да нет, — отвечала Маруська, — что я там скажу? Так, узнать, не случилось ли чего.

— Приедешь, а он у станка, жив-здоров, — чего, мол, милка, приперлась? Погоди уж до вечера, а там, если что, в милицию. Там уж узнают, поди.

«Правда, — решила Маруська, — потерплю, надо свою гордость иметь».

Работалось Маруське плохо. То ей представлялся разговор с заводским партийным секретарем, который допытывался про Витькино поведение, то она видела себя в милиции у деревянного барьера, где была когда-то с подружкой, разыскивавшей отца, и дежурный спрашивал у нее про Виталия — сколько лет, какой цвет волос, в чем был одет… От этого сердце у нее обмирало, а потом начинало стучать, как швейная машинка.