Решила твердо, если Витька дома, ни словечка она не скажет, послушает, что он брехать будет. И если только узнает, что гуляет, — выгонит к чертовой матери. В таком она не нуждается, она женщина самостоятельная — зарабатывает, и жилплощадь ее, отцова еще, дедова. В случае чего выгонит запросто.
Так подогревала Маруська в себе злобу, а на самом деле боялась сейчас одного — вдруг не пришел, что тогда?
Витька был дома. Он сидел за столом, поставив ноги в носках на перекладину, читал «Вечерку» и ел. Перед ним на углу с отогнутой скатертью стояла тарелка холодных щей. Он сдвигал ложкой застывший жир, набирал капустную гущу и громко жевал.
— Черт бессовестный, — закричала Маруська, — ты уж и щи разогреть не можешь, совсем обленился. Давай выливай обратно, ставь кастрюлю на газ…
Тут только вспомнила она о своем решении не заговаривать с ним и тихонько ругнулась. Но злость и ревность уже отступали, в груди теплело: слава богу — жив, здоров, дома…
Когда Маруська разлила по тарелкам горячие щи, нарезала хлеб и они сели друг против друга, почувствовала она такую усталость, что ложку не поднять.
— Ты меня извини, Маруся, — взглянув на нее, сказал Виталий, — я у товарища засиделся, пришлось заночевать.
— Кто ж он есть, твой товарищ? — спросила она.
— Да как тебе сказать, так, человек один… — раздумчиво начал Виталий. Но Маруська не дала ему кончить.
— Скажи хоть, как его зовут, того человека? — Маруська не сводила пристального взгляда с Витьки.