Еще не отсмеялись шутке, как раздался густой с хрипотцой бас соседа:

— Вот, слышу, вы все держитесь за свои телевизоры, а не боитесь, что телевизор вас скоро и думать и говорить начисто отучит? С ним ни словом перекинуться, ни поспорить… Что вам ни скажут, все должны съесть.

— А чего с ним говорить, с телевизором, — пробубнил кто-то в ответ.

— А вы вот представьте, что эта хорошенькая, что по телевизору объявляет, глазками своими хлоп-хлоп, улыбнется сладенько да и скажет: «Что это вы, дураки-болваны, рты пораскрывали да к стульям поприлипалн, может, я вам какую ерунду показываю». А вы ничего и ответить ей не можете. Она в своем ящике заперлась, как в крепости — ни ругнуть, ни толкнуть…

— Ну, это ты, дед, загнул что-то, — сказал владелец нового «Старта», — не нравится — взял да выключил. Вот и весь ответ.

— Выключать-то мы все умеем, — возразил «дед». — А вот поспорить, несогласие высказать — это нет. А что может быть лучше для русского человека, чем душевные беседы, горячий спор? И для дела и для души нет лучше такого разговора, что себе самому сейчас всего важнее, а не того, что в программу три месяца назад вставлен…

Он еще продолжал бухтеть, но его уже не слушали. Заговорили о другом, более интересном: об изменениях в расценках на недавно пущенные детали. Старик замолк, хоть и продолжал их разглядывать.

Вскоре стали собираться, рассчитываться. Застучали монетами по столу, звякнули бутылками (их полагалось вынести тихо за дверь и поставить в угол — для уборщицы). Все поднялись, кроме Виталия.

— Я еще останусь, вот посижу с соседом, — сказал он.

— Пожалел старика? — усмехнулся тот, как только они остались вдвоем.

— Да нет, — смутился Виталий, — надо допить. — Он поднял бутылку, в которой еще оставалось пиво.

— Ну что ж, давай поболтаем. Как тебя звать?