— Какая благодать! — произнес учитель вслух. — Теперь не мешало бы обсохнуть немного, впрочем… так лучше, прохладнее будет, — решил он и стал одеваться.

От мостка вела вверх по селу узкая, извилистая улица. Вся в зарослях деревьев она сейчас казалась высоким, причудливым коридором. Едва проступали из темноты то горбатые, то провисшие крыши хат и сараев. В селе царила тишина. Только вдалеке, невидимый в ночи, гудел, тарахтел и скрипел шлях. Гул то стихал, то вновь усиливался. И что-то тревожное, щемящее душу было в этом отдаленном слитном гуле.

На северо-востоке, словно подпирая темное ночное небо, дрожал гигантский багровый столб. Это от бомбежки немецких самолетов что-то горело в Первомайске.

Моргуненко подошел к сельсовету. У крылечка его строго окликнули:

— Кто идет?

— Свой, — тихо отозвался учитель, приглядываясь к часовому.

— Кто свой? — настойчиво повторил часовой.

— Ты, Осадченко? — вместо ответа спросил Моргуненко.

— Владимир Степанович! — уже мягко сказал Осадченко. — Не узнал вас…

— Все равно, Юра. Часовой должен окликнуть каждого, кто бы ни подходил, в особенности сейчас. Да и пост твой важный.

— Да, Владимир Степанович. Здесь и знамя сельсовета и малокалиберки нашего истребительного батальона — одиннадцать штук…

— Вот, вот. Оружие, знамя. Это «святая-святых». Там есть кто?

— Никого. Разошлись недавно.

— А кто был?

— Предсельсовета и председатели колхозов. Эх, что тут было!

— Что?

— Спорили сильно, чуть не до драки.

— О чем?

— Да все насчет скота. Дядько Яков Брижатый воевал. Кричал, что колхозный скот не надо отправлять в тыл, а раздать по домам.

— Вон чего захотел, — про себя промолвил учитель. — Ну, ну?