— Ты, кажется, хотел, чтобы я осталась старой девой…

Он взял ее под руку, они пошли в ту сторону, куда направлялась она.

— И где же он — Кузнецов?

— Кузнецов улетел.

— Он летчик?

— Нет, пассажир. — Она забавлялась его нелепой растерянностью. А он, глядя на ее свежий не накрашенный рот, вдруг ощутил вкус яблока. Ее губы почему-то всегда пахли яблоками.

— Мой Кузнецов — военный. Он улетел домой. Мы сейчас на Дальнем Востоке. Нас перевели недавно.

Она со вкусом выговаривала эти «мой», «мы», «нас». Огорчение Платина не только забавляло, но и радовало ее.

Не забыла она, как провожали его после окончания школы в Москву, как прощались на перроне. Ей удалось улучить минуту и шепнуть: «Я буду ждать тебя, пусть долго, все равно…» А он ответил сухо: «Я не могу думать сейчас о таком далеком будущем». Поезд тронулся, она повернулась и побежала скорей прочь, чтобы остальные не увидели, как она плачет.

Пришло письмо от него — с нежными словами, но письмо не о ней, не о любви, не о разлуке. Он писал об институте, товарищах, занятиях.

— Ты не ответила на второе мое письмо, Казинька…

Она не ответила, правда. Юрий прислал его не скоро. В это время она познакомилась с Кузнецовым.

— А ты помнишь, когда написал второе письмо? Через год!

— Через год? Не может этого быть!

Не помнит. А она помнила.

Кузнецов приезжал в командировку, пробыл десять дней. Влюбился, объяснился, все в темпе — он торопился уезжать. Она дала согласие. Мать плакала, отец стучал кулаком по столу: «Не смей бросать техникум». Аня не сдавалась. Ей хотелось уехать. Остальное казалось несущественным.

— Казинька, у тебя была большая коса. Я помню, как завивался ее конец — ты накручивала его на палец…

— Юра, ты склонен предаться воспоминаньям, а я тороплюсь, — вечером я улетаю, у меня еще куча дел…

Она остановилась, хотела освободить свою руку. Но он придержал ее и сказал умоляюще: