И вообще — хватит разговоров. Она встала.

— Мне пора, Юра. Спасибо.

— Тебе спасибо, Казинька.

Он поцеловал ее руки, сначала правую, потом левую — ее она пыталась отнять.

— Я пойду с тобой, я тебе помогу.

— Нет-нет, я тебя не возьму. Я буду покупать такие вещи, на которые мужчинам смотреть не положено.

Это было сказано кокетливо, жеманно, и он подумал, что она — типичная военная дама с периферии. И все ж расставаться ему не хотелось.

— Тогда позволь мне проводить тебя вечером. Откуда ты летишь? Каким рейсом?

— Ни в коем случае! — Это вырвалось горячо, испуганно. Затем она добавила спокойно: — Это неудобно, там будут знакомые.

— …Они расскажут Кузнецову, и он устроит тебе сцену ревности…

Она засмеялась, но он увидел морщинку между бровей — признак недовольства, он это помнил. И все ж почему-то продолжал настаивать.

— А если я встречу тебя в аэровокзале случайно? Я разыграю удивление, ты представишь меня знакомым — «товарищ по школе». Я скажу, что лечу куда-нибудь на Юг…

Она молчала. Он почувствовал, что надоел ей и она действительно хочет расстаться.

— Ну что ж, — вздохнул он с притворной грустью. — Прости и прощай. Дай хоть посажу тебя в такси. Куда тебе: в ГУМ, ЦУМ или Детский мир?

— Не надо. Будь здоров. Рада, что повидались. Последние слова прозвучали совсем холодно. Она повернулась и пошла легко и быстро. А Платин, постояв минуту в печальном раздумье над этой неожиданной встречей, бросился вдогон автобусу, вскочил на остановке и поехал домой.

Весь путь думал он об Ане Казик, видел ее—прежнюю, мысленно разглядывал теперешнюю, сравнивал, говорил себе, что ничего общего нет, и все же ощущал вкус яблока на губах.

Дома вспомнил он о рассказе, об Аркадии Львовиче, чертыхнулся, сказал, что писать не будет ничего, взял кипу журналов, лег на тахту, перелистал один, другой, ни за что не зацепился, пошел на кухню, достал из буфета коньяк.