— Утром, как обыкновенно, все вышли на работу...

— Ну и...

— Вышли на работу. Работаем. Тут вбегает в машинное отделение линейный мастер. «Ребята, говорит, аэроплан!..» Все и выползли поглядеть. Уселись на бочки с маслом, головы задрали. Позавчера как раз две бочки привезли с машинным маслом. Бочки железные. Тут они лежали, около ворот. Так на бочку облокотился механик, а вот так — дежурный помощник машиниста. Монтеры. Кое-кто из конторы вышел. Смотрят себе, любуются. Дежурный говорит: «Хорошо б, говорит, нам бы штук десять таких птичек — сразу бы, говорит, кадетам по загривку наклали...» Как раз в ворота наш монтёр входит. С матерью. Не знаю почему, мать с ним пришла. Я как раз в отделение вошёл, рубильник, слышу, выключился на линии. Звонок, слышу. Только вошёл — тут как раз и трахнуло. Раз и другой. Одну прямо в кучу, а вторую в цистерну. Железные бочки на мелкие куски разлетелись, всех поранило. Вот и меня кусочком через окно задело. Все и загорелись. Масло, оно здорово горит, а всё в масле... Опять же нефть... Я так полагаю, хотели тоннель взорвать, чтоб поездам выехать нельзя было...

— Предположение довольно верное, — заметил Гайлис.

На крыше здания появился пожарный с брандспойтом, из которого вяло опадала тонкая, спокойная струйка воды. Он злобно поглядел на говоривших:

— Эй вы, черти, а ну воду качать!.. Открыли тут клуб!

Гайлис и Ладошвили сейчас же побежали к насосу.

Из разваленной цистерны хлестала жирная нефть, она затопила весь маленький дворик машинного отделения и пылала. Высокие языки пламени шумели, как деревья в бурю: дворик напоминал огненный сад, над синими кустами огня, меняя формы стоящих за ним предметов, качался удушливый знойный воздух, — со стороны работавших у насоса казалось, что высокая кирпичная водокачка изгибается, как живая.

Вспыхнула деревянная будка сторожа.

Уже робкие огоньки грызли двери машинного отделения, когда начальник пожарной дружины догадался наконец отрядить несколько подвод на реку за песком.