Переходя базар, он ещё издалека увидел какую-то девочку: изогнувшись в сторону и приседая на одну ногу от тяжести, она с трудом тащила в своей худенькой руке огромную стеклянную бутыль с керосином. На её плечи был накинут поношенный вязаный платок. Гибкая спина девочки показалась ему удивительно знакомой. Он узнал Ванду. Поставив неудобную ведёрную бутыль на землю, она переменила руку и пошла дальше, приседая уже на другую ногу. Сердце его протестующе застучало: ту, которую он видел и представлял только в снежных блёстках, освещённых ярким электрическим светом, его радость, мечту, посылали в керосиновую лавку! Первым его порывом было желание — немедленно догнать Ванду и отобрать у неё бутыль, помочь ей. Но его удержала проклятая застенчивость. Он проводил Ванду по другой стороне улицы и узнал, что она живёт во дворе бани.

Счастливый от этой неожиданной встречи, Митя как ошалелый помчался бегом домой. Ему хотелось петь, орать, дурачиться, на радостях он обнял и поцеловал телеграфный столб, сильно нагретый солнцем и пахнущий сухим полдневным зноем. Хорошо было, елки-палки, жить на свете!

* * *

В небе висела переспелая абрикосовая луна. Из палисадника доносило пыльным запахом бурьяна. Мать спала под акацией, откинув в сторону натруженную за день руку. Неумолчный однообразный звон неистовых сверчков и далекое сладострастное кваканье лягушек на болоте ещё больше подчеркивали тишину и томление этой волнующей Митю необыкновенной ночи. Он и сам не понимал, что с ним такое творится.

Где-то на дальнем краю улицы, у самого выгона, девчата голосисто тянули протяжную казацкую песню. И то ли от песни, или от этой жёлтой колдовской луны, а может, от чего другого, но на сердце у Мити было почему-то необъ-яснимо тревожно и беспокойно. Мечтательно вглядывался он, ничего не видя, в белесую мглу ночи, всему дивясь и восторгаясь: вот старый сарай во дворе — будто он тот, да и не тот, таинственно лежат на земле чёткие прямоугольные тени, и звезды будто те же, да и не те.