— А чем же он герой?

— Как в двух словах объяснить? Людей он из леса выводил. А когда темно стало, вырвал из своей груди сердце и освещал им дорогу людям.

— Эт-то как вырвал?

— А так.

— И жив остался?

— Жив.

— Хм, — почесал дед за ухом. — Может, и я, как Данко, могу — без сердца, а? Может, и у меня такой же организм? Зачем же меня упекли сюда, всю задницу искололи?

3

Славка был с дедом запанибрата, иногда подтрунивал над ним, расспрашивал об очень личном, и дед, к моему удивлению, не обижался.

Предвечерье. Только что отужинали, и деду медсестра принесла очередную порцию какого-то порошка. Дед высыпал порошок в ложку, дрожащей рукой залил его минеральной водой и выпил.

— Тьфу, твою мать, когда эту заразу только отменят, — ворчит он, слизывая с ложки остатки порошка.

Славка заходился в смехе, слушая эту ругню.

— Это тебе, дед, не колокола с церквей сбрасывать.

Дед как-то обмолвился, что любимым его занятием в тридцатые годы было снятие с церквей крестов и колоколов. Теперь вот Славка изголяется над ним, и дед молча сносит это.

Запив порошок, дед Хвостов успокаивается. Подложил руки под голову, смотрит в потолок.

— Дед, — подает голос Славка, — а из-за чего ушла от тебя первая жена?

Дед лизнул верхнюю усатую губу.

— Все-то тебе, Славка, интересно знать.

Сказал это дед, и по интонации я понял, что он не против припомнить старое.

Так оно и случилось.

— Ладно, — сказал после некоторого молчания дед, — расскажу. Оно и вправду забавно вышло. Лет восемнадцать-двадцать назад это случилось. Сейчас я кефир люблю, а тогда любил кое-что покрепче. А вот Августе моей это почему-то не нравилось. Ну, я не сдерживался иногда: она в меня — словом, я в нее — табуреткой или утюгом. Однажды прихожу домой и что я вижу: за столом сидят два моих друга и пьют чай.