Работа — не бей лежачего. — Тут Гришка усмехнулся. — Докером. Таскал мешки с цементом. Ну да сила у меня была, и я умаривался не больше старых докеров. На три года я заключил договор, а проработал полтора. Однажды на работе у меня пошла кровь горлом. Меня на «скорую» — ив больницу. Обследуют — язва желудка. Едри его в корень, я и не подозревал, что такая болезнь существует. Ел все подряд, желудок мой, как у утки, переваривать мог камешки и стекляшки. И вот тебе на.

Подлечили, но сказали: «Докером вам нельзя — там большая физическая нагрузка».

Нельзя докером, можно — комбайнером. Я сначала в Краснодаре хотел устроиться, но не получилось с пропиской и по доброму совету попал в станицу Северскую, в колхоз «За мир» — неподалеку от Краснодара. Подоспел как раз к уборочной. Дали мне рисовый комбайн, который я быстро освоил, — и за дело.

Знаешь, сколько я за сезон заработал? Две с половиной тысячи! Да еще питание бесплатное. Золотое место! Вот бы где жить! Я чуть было и не прижился. Валя-учетчица оставляла у себя. Но! У нее сын и дочь. Это пусть другие чужих детей кормят, а я не дурак.

Зимой в станице особых дел не было, и махнул я в Донбасс, в Горловку.

На шахту хотел — из-за желудка не взяли. С трудом попал на машзавод имени Кирова — слесарем на сборку угольных комбайнов. Думал — только на зиму, а получилось три с половиной года.

И вот очередной раз спросил себя: что дальше? Угла своего нет, детей растерял, равно и братьев-сестер. Про мать совершенно забыл. Может, хватит играть в романтику, Григорий Серебряков? Может, хватит скитаться и настала пора причаливать к берегу?

Хватит — так хватит! Сказано — сделано.

И вот через тринадцать лет я нежданно-негаданно появляюсь в Хорошаевке.

А что я вижу?

Хата наша заколочена, двери и окна покосились, крыша местами провалилась. Усадьба не пашется, не засевается, вся заросла бурьяном.