Соответственным комментарием готов оснастить и еще две статьи, посвященные Сталину. (Выделю одну их них — отклик на смерть Сталина «Прощай, отец!». Недавно читал, как ее употребили обличительным лыком в обвинительную строку против Шолохова. Но почему-то это обвинение не только совсем не вживлено в атмосферу тех траурных дней, но даже не сопоставлено со статьями, к примеру, И. Эренбурга или Л. Арагона. Отдаю должное мужеству академика А. Сахарова. Он включил в свои воспоминания письма того же траурного марта 1953: «Я под впечатлением смерти великого человека. Думаю о его человечности».)

По первому восприятию письма с Дона в Кремль могут показаться сигналами провинциала: описаны конкретные беды и обличается местная власть, повинная в этих бедах. Впрочем, как убежден, даже такого восприятия вполне достаточно, чтобы воздать Шолохову должное, как это воздается Толстому за участие в спасении голодающих в Тульской губернии, Чехову за путешествие на каторжный Сахалин или гуманисту Короленко, который не случайно упомянут в письме Сталину от 4 апреля 1933 года в связи с очерком «В успокоенной деревне», где речь о трех доведенных до отчаяния крестьянах.

Открытия архивиста нуждаются в дополнениях биографа — уж такая общеизвестная взаимозависимость. Увы, размеры предисловия не позволяют даже и мечтать о должной полноте вживления архивных находок в биографию. Приходится избирать лишь некоторые темы и перелагать их в наикратко-пунктирном виде — подробности же в моей книге.

Неминуема первая из них — судьба коллективизируемого крестьянства. Шолохов предстает в масштабе всенародного защитника как убежденный противопоставник Сталина. Эта противопоставническая позиция выражена задолго до голодомора. 1929 год: Шолохов в письме (июнь) — «Середняк уже раздавлен. Беднота голодает…»; Сталин в докладе «Год великого перелома» (ноябрь) — «Небывалый успех в деле колхозного строительства…» Еще свидетельство — «Поднятая целина» (глава II, сцена в райкоме).