Я вскакиваю.

– Вас ждут?

Еще бы…

– Да в общем, нет.

– Ну, и расслабьтесь. Заночуем. Шкуры убитого медведя хватит на троих. Хотя с мужчинами мне как-то спать не доводилось…

Мне тоже. Только со сводным братом. В детстве.

– Но, в конце концов, спишь с тем, кого судьба послала. Так ведь? Невзирая на последствия…

Мне спать не хочется:

– Вы обещали дать мне почитать.

– Что именно?

– Книгу отчаяния.

– В работе. Все прочее к вашим услугам. Вот…- сгребает в кипу рукопись, укладывает на табурет. На белой шкуре остается еженедельник, который он берет. «За рубежом». Раскрытый на фотоиллюстрации. Судя по навалу голых трупов, к материалу про концлагеря. Не наши, разумеется. Сверху он созерцает трупы. Вздыхает.- Нет… Конечно, я не гуманист, но это…

Я смотрю, подпершись рукой. Мне хочется, чтобы он скорей заснул, чтобы начать читать. Он поднимает свою большую голову:

– Не знаю, отчего, но у меня такое чувство, что вы остались без сатисфакции.

– Почему же… Нет.

– Ваши тексты… Могу лишь повторить, что в смысле помощи я ноль без палочки. Тем более, что время паршивое пришло. И кажется, надолго и всерьез.

– Понимаю.

Как не понять? Давно пришло. Еще до нас обоих.

– Если же по существу… Что, обязать вас откровением? Я и сам не знаю.

Озноб корежит мне лопатки. Как же так… Если не он, так кто же?

– Вы – и не знаете?

– Того, что вам хочется услышать, нет. Не знаю. Могу лишь повторить, что сказано, и много лучше, до меня. Каторжнику нельзя без Бога. Но это вы и без меня уже прочли. Могу добавить только, что и Богу нельзя без каторжника… Лысеет, нет?

Пальцы скребут по шкуре.

– Вроде нет.

– Лысеет, лысеет. И все явственней. После каждой химчистки. А всё славистки западные. И ведь доконают, суки. Те Носителя, а эти оболочку. Как это Бергман замечательно сказал. От змеи нам осталась только сброшенная кожа, только имитация всего… Валютной тройки с бубенцами мало: их еще и распластай с экзотикой.