Я поднимаю:

– За вас.

– Ну уж… Как сказано – любите самого себя. Любезный, милый мой писатель…

– Нет,- говорю я.- Ваш,- говорю я,- «Колизей»…

Кроме книжки, рассказ у него такой. В альманахе. Купленном случайно в Вильнюсе, где, благодаря системе распределения, русской литературы больше, чем ее ценителей…

Он смотрит – ожидая.

– Там подворотня у вас была…

– Настоящая…

– Мы все из нее вышли.

– Вот как?

Именно так – киваю. Как те, что из «Шинели»…

– Вот ведь как бывает… За ночь на кухне написал,- он говорит Валере.- Унес туда машинку, и в один присест…

– Абратно а литературе… А я имею предложить за баб.

– Ну, говори. Пусть скажет, да?

Валера думает.

– За баб!

Мы выпиваем.

– Когда их, может, нет…- Кривясь и содрогаясь, и запоздало возникая против, Рис Владимирович развивает допущение.- Когда, быть может, и они остались вместе с этими,- протягивает руку, встряхивает шкуру.- В той баснословной, толстоевской толще бытия…

Валера вылезает грудью:

– Как это нет?

– И где она, Лев Николаич? Где держава? Вот так… А кто убил? Да вы же-с! Вы же-с и убили-с. Сам на себя с рогатиной ходил. Да что там говорить…

Валера берет бутыль, но пролжает возмущаться:

– Как нет? А сцепщица?

– Ты – лей.

– Зверь-баба! – Валера наполняет по-второй.- Не слушай ты его, он не живет… Взять буфера: ты не поверишь… Во-о! А стать? Мы, мужики, влачимся, а кто не рожден летать, тот даже ползает. Тогда как Сцепщица, она, как пава… Как Императрица. Шествует! И уходя, восьмерки пишет. Вот такие! – выписывает корявым пальцем мертвые петли.- Что, кстати, символ бесконечности.

Кумир на то кивает.

– Число человеческое, верно. Не шесть-шесть-шесть, а шесть и девять. Ей все, что против естества, и тут она, бесспорно… Зев дьявола, лукавая ухмылка… Давай-ка за ведьмедей. За сильных ангелов того, что некогда звалось Россiя…