– Воистину!

Мы выпиваем.

– Федор Михалыч,- говорит кумир…- Сто тысяч бросил в печь сто лет назад, а все не догорят. Меня ввели в состав почетных членов Его музея. Сарказм судьбы… Я становлюсь элита. Смольный со мной считается. Мне даже продали «жигуля». Без очереди. Представляете? Вот так, глядишь, и патриотом проснусь однажды… Гнилой порой. Жизнь, ведь она по-всякому способна обернуться. Раз зверя с нами нет, то нет и человека.

– А баба есть.

– Заладил… Вот вы скажите,- обращается ко мне.- Кто из нас старше?

Для удобства переносится плечом к Валере. Оба смотрят на меня. Мужик усмехаясь, он всерьез. Перевожу взгляд с лица на лицо, мысленно удаляясь, чтобы ответить правильно. Что не просто. Взрослые оба. Бывалые. Матерые. Тяжелые такие. Только Валера, несмотря на суггестивную наколку, кажется, полегче. Веселей…

– Вы?

– Ну, вот…

Мрачнея, писатель отклоняется.

– Погодки! – говорит Валера.- Оба два с тридцать седьмого.

Писатель на меня не смотрит. Конечно, жутко неудобно, что обидел. Но все равно он старше. Изнутри. Испепеленней. Внезапно приходит отрезвляющая мысль. Если предполагаемая молодость Валеры так огорчила, какие же чувства вызываю я?

– Рис, ты чего?

– Полешек подложить…- По безмолвным бурым шкурам писатель уходит в угол, упадает на колени, его отшатывает жар. Проталкивает, но не встает.- Гори, гори, моя звезда… Вы на гитаре не умеете? Он тоже не умеет. А между тем, гитара есть. С фиалковым бантом… Ты у меня одна заветная, другой не будет никогда. Да, господа. Тут даже Федорову не под силу. Невермор…

При этом сияет как бы нимбом – с затылка. Такой – большеголовый. Стриженный немодно. Коротко…

– А провались все пропадом…- Валера берет и отмеряет нам по третьей.- Завтра ей в колени!

– Сцепщице?

– Ну, а кому же… Как раз она завтра в ночь.

Обиду переживши, кумир мой возвращается со словами: