— Усек.

— Так вы что же… добренький, значит, такой? Или прикидываетесь пиджачком? Мало ли вокруг плачут… Всех подбирать и к себе тащить?

— Послушайте… Не знаю, как вас зовут?

— Обойдетесь. Как мама с папой назвали, так и зовут до сих пор.

— Ну, хорошо. На дворе — ночь. Куда вы пойдете? В таком состоянии?

— Туда, где кормят. И… курить дают. Кстати, где моя сумочка?

— Сумочка? Понятия не имею. Вы ва… гм-м… лежали без сумочки.

— Хотели сказать: валялась без сумочки? Пожалуйста, как думаете, так и говорите. Тоже мне конспираторы… Кормить будете?

— Сейчас чего-нибудь придумаем! А вы отдыхайте. Вон там, в ящике под диваном, белье. Стелите себе и отдыхайте. А я поесть соображу, о чем речь! Только как же вы… со своими губами?

— О чем вы опять?

— Я говорю: есть вам можно? Я хотел сказать: грубую пищу? Не повредит? С такими-то губами?

— С какими еще губами?! Всегда ела — ничего.

— Извините, мне показалось…

— Я зубами ем. А зубы, кажись, целы.

С этого момента я засуетился, как вышколенный официант, обслуживающий интуристов. В темпе поджарил яичницу-глазунью, сделал девчонке бутерброды с плавленым сыром «Янтарь» и вареной колбасой «Останкинская», чаю заварил и в красивую чашку налил, несу это все на подносе. Глядь, а девчонка постелила и спит, накрывшись одеялом по самые глаза. А глаза ее совиные, пуговичные, чует мое сердце, неплотно веками прикрыты: оставлены щели для подсматривания.

Совершаю тогда проверочный маневр: делаю вид, что раззорачиваюсь и ухожу вместе с подносом на кухню.

— Ну, что там у вас? — позевывая, справляется Густа.

— Яичница, бутерброды с «Останкинской» колбасой…

— Это которая из останков? Сами ешьте. С меня яичницы довольно. И чаю. А покурить у вас, действительно, не найдется? Дайте тогда таблетку. У меня голова болит и кашель. Кодеинчику не найдется? Кхе-кхе!