Он вскочил, опрокидывая стул, и заорал яростно:

– На техконтроль! Меня! На место девчонки!

– Ну, ну, успокойся, тебе волноваться – смерть, – сказал Зайончковский.

– Чудак человек, тебе же условия создают, а ты… – бормотал Виткус.

– У тебя же был инфаркт, пойми ты, Антанас, – умоляюще сказал Копытов.

– Ну и был. Ну и что? – пробормотал он.

Он приложил руку к сердцу и заговорил со страстной убедительностью:

– Так все же там зажило, мужчины! А с сосудами этими сердечными дело, в общем, такое же примерно, как с железными балками или трубами: после сварки треснувшее место становится еще крепче, чем было раньше, вы же знаете. – Жалобно поглядывая на друзей, он гулко ударил себя в грудь, словно для того, чтобы показать, как она еще крепка.

– Так-то оно так, – заметил Зайончковский. – Да ведь у тебя сердечные трубы того… проржавели…

– А ну тебя, Стефан! – перебил его сердито Слижюс.

– А я, Костас, простой человек, – сказал Зайончковский, поигрывая четками. – У меня, знаешь, что на уме, то и на языке.

– Давайте споем, мужчины, – предложил Виткус, чтобы прекратить неприятный разговор.

Они затянули: «Мы кузнецы, куем земное счастье». Это была любимая песня Нарбутаса. Но сейчас она не тешила его. Он слышал в ней что-то надоедливо поучающее, как будто это была не песня, а доклад о пользе бодрости. А бодрость не приходила…

Когда они прощались, Нарбутас сказал Слижюсу:

– Спасибо тебе, секретарь, за веселые поминки.

Растерявшийся Слижюс промолчал.

На улице он обрушился на Зайончковского:

– Кто тебя за язык тянул? Что это за разговорчики о сердечных трубах и тому подобная ересь! Нарочно это или ты в самом деле такая дубина?!

Зайончковский пожал плечами.

– А зачем он ерепенится, зачем лезет в молодые? Если он сам не понимает, что он уже старый свистун…

– А ты кто? Подумаешь, комсомолец! Еще вопрос, кто из вас старше.