— Пожалуйста. — Анна Тимофеевна улыбнулась. — Упорство и злость Николая Савельевича, плюс энтузиазм и самоуверенность Юры, плюс ваша конструкторская изворотливость и самолюбие, Песецкий.

— Позвольте, — серьезно спросил Николай, — какую злость вы мне приписываете?

Анна Тимофеевна смутилась, замахала руками, и Николай понял, что вопрос ей неприятен. Его задело то, что Юра и Песецкий словно поддерживали ее своим молчанием. Может быть, под злостью они понимают его нетерпение, его требовательность?

— Нет, совсем не то, — вдруг храбро заявила Анна Тимофеевна. — Не считайте нас слепыми, Николай Савельевич, мы прекрасно видим, что если раньше Харкер был для вас выходом из положения, то теперь он вам мешает.

Николай почувствовал себя застигнутым врасплох. Похлопал себя по карманам, достал спички, закурил, чтобы как-то выиграть время. Рассказать? А потом? Разве он, руководитель, имел право в момент самых напряженных исканий охаивать то, над чем они бились, разочаровывать их, уводить в сторону? Его прибор еще не обрел права на жизнь, и если от этого больно на душе, то пусть только у него одного, тем более что он сам виноват в этом, — он выбрал неверный путь. И, вероятно, впервые в жизни, избегая требовательного взгляда своих друзей, он побоялся сказать правду.

— У меня такое впечатление, Песецкий, что вы стучитесь лбом о стенку, — неуклюже перевел он разговор. — Вот теперь хотите потратить неделю на подбор двух металлов, а помните, на фронте? В лоб противника не взять, не выходит, — идем в обход.

Песецкий проворчал:

— Тут от этой проклятой оси никуда не уйдешь.

Все же замечание Корсакова заставило его призадуматься. Он безуспешно испробовал оптический метод, потом стал в месте соприкосновения оси и стрелки менять их формы: иглу соприкосать с плоскостью, шар с шаром, шар с плоскостью.

— Ничего не выходит, — жаловался он, — не подобрать удачной пары, поедом едят друг дружку!