Он завидовал Семену — завидовал тому, что тот занимается заветным делом, завидовал его увлечению, азарту, и ему было стыдно за себя, словно он вдруг остановился, потеряв силы, желание итти дальше, а все кругом двигались вперед, и расстояние между ним и товарищами с каждым днем увеличивалось. У Семена наступила сейчас самая горячая пора, и, возможно, поэтому он не замечал того, что происходило с его другом. Николай был рад этому. Он вообще был сейчас рад всякому случаю, избавлявшему его от лишних встреч и разговоров. Работа над регулятором Харкера опостылела ему окончательно. Даже в тот день, когда Песецкий, сияя от счастья, объявил, что усилитель действует, Николай не ощутил никакой радости или даже зависти к тому, что его обогнали. Он стоял позади всех, глядя на шкалу ваттметра, на потрескивающие искры контактов, и думал, что вот теперь конец работы близок. «А дальше?» — спросил он себя и, посмотрев на гладко выбритый белый затылок Арсентьева, закусил губу.

Предстояло изготовление рабочего образца. Жадный до работы Песецкий постепенно припирал к своим рукам все руководство. Как-то само собой получилось, что и Анна Тимофеевна, и Люда, и все остальные сотрудники все чаще обращались с вопросами к Песецкому, и Николай с облегчением убеждался, что заказы в литейной проталкивались без его участия, и кто-то оформлял наряды для планового отдела и одалживал недостающие приборы соседей. Только Юра, как верный оруженосец, не мог свыкнуться с тем, что произошло. Он один упрямо продолжал признавать в Корсакове руководителя группы.

Николая тяготила и смущала эта молчаливая преданность. Чтобы отстраниться от суеты организационных дел, он взял на себя составление пояснительной записки. Но и сюда, в тихую заводь таблиц и примечаний, вторглась жизнь. В одном из последних номеров американского журнала Николай прочел, что регуляторы мистера Харкера заняли первое место на промышленной выставке в Нью-Йорке, и тут же был изображен мистер Харкер, получающий золотую медаль.