Через несколько выходов он освоился со ложной непривычной терминологией: бон, гик, бакштаг, стаксель. Поглядывая на «колдун» — ниточку, указывающую направление ветра, он учился рулить, выводя яхту в залив. Едва заметная желтая муть обозначала коварные мели, мимо которых скользила яхта на широкую гладь залива.

Ветер стих. Тяжелый тугой парус обмяк, бессильно захлопал полотнищем. Началась лавировка. Сменив усталых товарищей, Николай присел к борту и под команду рулевого тянул непослушные мокрые шкоты. Пришла его очередь отдыхать, он спустился в каюту, лег на койку. В иллюминаторах, сквозь дымно-лиловые сумерки, пробегали рощицы, затянутые прозрачной молодой зеленью, пустынные песчаные отмели, замытые до седины стапеля.

Непонятная, бездумная грусть овладела им. Он закрыл глаза и незаметно для себя стал обдумывать «обратную связь» своего регулятора. Сколько он ни твердил себе, что бессмысленно тратить время на прибор, преимущества которого превышают требования технического задания, тайком от себя он продолжал жить только им. Независимо от его воли, от его желаний, плод его раздумий рос, формировался, и все чаще он ощущал его требовательные толчки — выйти на свет, на лабораторный стол, задвигаться в зеркальных шкалах приборов, загореться малиновыми нитями накала в лампах.

Его позвали наверх. Принимая обитый медью полированный руль, прислушиваясь к журчанию зеленой волны за кормой, он понял, насколько непрочны и мимолетны были эти радости по сравнению с тем, от чего он отказывался.

Яхта причалила к Парку культуры. Николай присел отдохнуть на скамье. Духовой оркестр играл вальс. Легким морским прибоем шумел асфальт под ногами танцующих. В скользящих цветных лучах прожекторов лица выглядели мечтательными и серьезными. И среди них вдруг удивительно знакомые черные зрачки царапнули его любопытным взглядом и скрылись в толпе. Пары двигались по кругу, и он нетерпеливо ждал оборота этой веселой карусели.