Дмитрий лежал на разостланной шинели, немало дивясь тому, как все-таки очутился в этой незнакомой роще. Ему казалось, что стоит лишь поднять голову, и перед глазами откроется привычная картина военно-учебного лагеря, увидит он выстроенные в шеренгу белые палатки, прикрытые сверху зелеными маскировочными сетками, посыпанные песком дорожки, цветочные клумбы, обложенные зубьями кирпичей... А ведь если прикинуть, до того лагеря теперь уже километров двести, не меньше. Чудеса!

Вчера среди ночи вдруг послышалось: тревога, подъем! Дмитрий уже знал, что по тревоге нужно в полном боевом встать в строй, потом последует команда или бежать сломя голову занимать круговую оборону, или спешить на выручку соседа, или громить вражеский десант. Все это было только игрой, и Дмитрий решил на этот раз не вставать, притвориться больным — и точка. Кстати, вчера на занятиях он чувствовал себя плоховато, побаливала голова, чуть знобило.

— Вам что, Гусаров, требуется особое приглашение?! — раздался в палатке голос лейтенанта Шагарова, и прямо в глаза ударил яркий кружок электрического фонарика. — Измотали вы меня, Гусаров, — тихо с какой-то жалобой в голосе проговорил строгий лейтенант. — Прямо не знаю, Гусаров, что мне с вами делать...

Дмитрию стало стыдно, и он вскочил с постели. На этот раз тревога оказалась настоящей, не учебной. На плацу уже стояли десятки автомашин, чуть светя подфарниками, и кто-то командовал:

— Первая и вторая роты — по машинам!