В большой палатке стонали раненые. Только вчера прибывший новый врач — молоденький чернобровый выпускник — терялся, не знал, что делать, кого первым перевязывать. Ему помогал Белкин.

— Гусаров, сбегай на кухню, принеси чаю, — распорядился фельдшер.

Дмитрий выскочил из палатки, и в это время где-то совсем рядом громыхнул взрыв. Дмитрий бросился наземь, зашиб коленку, потом вскочил и метнулся к кухне.

— Ты что, Гусаров, пригибаешься? — спросил кто-то.

Дмитрий поднял голову и увидел старшего врача.

— Прямо ходи, Гусаров, — улыбнулся врач.

Дмитрий удивился — разве он пригибается? Оказывается, да, пригибается. Ему было страшно, и этот страх давил, заставлял падать. Дмитрию чудилось порой, будто все стволы немецких орудий направлены только на него одного. Поэтому-то он был несказанно удивлен и ошарашен, когда увидел повара Михеича. Тот как ни в чем не бывало жарил на сковородке лук и даже насвистывал что-то, кажется, песенку из фильма «Веселые ребята».

— Ну и шпарит же, окаянный, — заговорил Михеич, кивая головою в сторону передовой. — Помню, вот так же было под Ольховкой...

— Михеич, а вам разве не страшно? — спросил, заикаясь, Дмитрий.

Повар подхватил сковородку, подул на нее.

— Эх, сынок, сынок, — отвечал он, — всем страшно, это только дураку море по колено, а у нормального человека все в норме: и страшно ему, и боязно... Да ведь куда денешься? Войны без этого не бывает. Ты, сынок, бодрись, не давай страху овладеть собой. Самое что ни на есть плохое дело, ежели страх на шею сядет. Тогда пиши — пропало...

Раненые, раненые... Их везли на санитарных двуколках, несли на носилках или плащ-палатках, многие ковыляли сами. Дмитрий почему-то подумал о друзьях-студентах, которые там, в пекле боя. А вдруг кого-то из них принесут или привезут раненым? Ему, Дмитрию, станет неловко и стыдно от того, что он живой и невредимый, а товарищ уже лежит в окровавленных бинтах. Но раненых студентов он пока не встречал и ничего не слышал о них.