Вместе со всеми Дмитрий торопливо грузил на брички ящики, мешки с бинтами.

— Трогай! — крикнул фельдшер Белкин.

Дмитрий бежал вслед за бричкой. Садиться на бричку было некуда: там, на ящиках, на мешках, сидели угрюмые и молчаливые раненые.

Дорога свернула на неубранное подсолнечное поле. Оно было уже основательно истоптано колесами машин, гусеницами танков. Подсолнухи кивали отяжелевшими корзинками, и трудно было понять — то ли они осуждают людей за отступление, то ли за бесхозяйственность.

Откуда-то сбоку стала бить тяжелая вражеская артиллерия. То там, то здесь дыбились косматые султаны земли, летели во все стороны вырванные с корнями подсолнухи, осыпая, как стреляные гильзы, созревшие черные семечки.

Когда миновали подсолнечное поле, Дмитрий увидел на дороге мчавшуюся на рысях кавалерию, и тут же подумал, что кавалерия, как это часто бывало в кино, подоспела в самый критический момент, что сейчас конники выхватят острые свои клинки, и командир в бурке (конечно же, в бурке, иначе Дмитрий не представлял себе кавалерийского командира) поведет в сокрушительную атаку удалых рубак, и те невидимые немецкие артиллеристы, что палят по подсолнечному полю, будут изрублены... Почему, почему же конники не выхватывают острых сабель? Почему они уходят куда-то в сторону?

...На следующее утро полковой медицинский пункт, как выразился фельдшер Белкин, с шиком был развернут в пустом корпусе бывшего дома отдыха работников просвещения. О том, что дом имел отношение к просвещению, говорила вывеска на арке у входа в парк. Большое здание с белыми колоннами, с лепным фронтоном стояло в глубине парка. К нему вела широкая березовая аллея с крашеными чугунными скамейками. Здание, видимо, было выстроено очень, очень давно, и в нем, должно быть, жил когда-то здешний помещик. Помещик же, а вернее сказать, его крепостные и усадьбу эту построили, и посадили тоненькие гибкие деревца. Деревца выросли, вымахали до самых небес, и теперь они густо-прегусто усеяны грачиными гнездами.