Арзакан перевел взгляд на хозяина.

Паромщик и в самом деле походил на очокочи — козлоногого пана, бродящего по равнинам Ингура,

Он был в синих рейтузах, вконец драных и выцветших, с множеством заплат, и в ватном солдатском полушубке. Из прорехи на груди вылезали длинные щетинистые волосы.

Старик, видимо, давно не брился, его разросшиеся усы и борода торчали, как у дикообраза.

Из ушей и ноздрей свисала густая, клочковатая поросль. Лоб и худые щеки были изрезаны морщинами.

Он медленно вращал крупными белками глаз, слегка поводя нависшими бровями.

— Отец, я голоден, — шепнул Арзакан.

Но не голод заставил его это сказать. Он хотел выяснить, долго ли отец собирается оставаться здесь. Кац не расседлал лошадей: может быть, намеревался расспросить, в каком месте легче переправиться через Ингур…

Но ответа не последовало. Возможно, шум реки заглушил слова.

— Я голоден, — повторил Арзакан.

Кац Звамбая молча встал, принес переметные сумы и, опустившись на корточки, стал их развязывать.

Паромщик, подперев ладонями щеки и упершись локтями в колени, почтительно смотрел на широкоплечего, коренастого старика в серой чохе и на юношу в красноармейской шинели.

Лицо юноши, его светлые глаза и густая прядь, выбивавшаяся из-под козырька фуражки, казались хозяину привлекательными. Слегка удлиненный подбородок и линия губ дышали еще нетронутой молодостью.

Юноша исподволь озирался. Встречаясь с пристальным взглядом паромщика, он скромно отводил глаза в сторону.

Лицо старшего гостя было не так добродушно. Его левую щеку пересекал глубокий шрам — след не то кинжала, не то сабли.

Седая борода с упрямо загнутым концом походила на хвост селезня и была чернее у подбородка.

Темным янтарем светились глаза, говорившие о верном и остром взгляде.

Не трудно было догадаться о родстве этих двух людей, настолько они походили друг на друга.