«Ну и хорошо», — сказала Надежда Михайловна, поднимаясь наверх. «Хорошо, хорошо, даже очень хорошо», — промурлыкала она, запираясь в своей однокомнатной квартире. Тут, в ее милом обжитом доме, «происшествие» должно быстро забыться.

Однако вместо того, чтобы скорей лечь, Надежда Михайловна села к зеркалу и принялась изучать свое лицо. Она устала. Легкий румянец погас, четче выступили морщинки. Обыкновенная женщина за сорок лет. Это отчетливо видно в зеркале… Она сняла бусы и кольца, сбросила платье и пошла в ванную.

Как только она легла и вытянулась на спине блаженно, так ощутила твердые сухие губы, сжавшие ее рот… Она повернулась на бок — скорее спать! Но год за годом пошли разматываться воспоминанья: первая любовь и военная разлука, радости и горести семейной жизни, разлад и развод, одинокое материнство, и работа, работа, работа — тяжесть и радость. А чуть в стороне — от работы, от дочери — обманчивые увлеченья, любовь не любовь, ревность, прощанья… И наконец — стойкое равновесие.

Не такое уж стойкое, оказывается.

Надежда Михайловна приняла снотворное и сердито передвинула стрелку будильника. «Спи, бабушка!» — оказала она ехидно. Полгода назад ее дочь родила девочку.

Встала Надежда Михайловна с трудом и весь день была подвядшая, недовольная собой. И вот что странно: она чувствовала себя брошенной! Не ерунда это, не насмешка ли?

Она пыталась с головой погрузиться в синонимы, переключиться на материнские чувства — как там Натуля в своем унылом Чертанове… Не помогло. Неохотно множились синонимы. Дочь была не одна — с мужем. А Надежда Михайловна — старший научный сотрудник института АН СССР, обитательница однокомнатной квартиры, интересная женщина — была все-таки оставленная, покинутая, брошенная, или в просторечном обороте — совсем ужасно! — брошенка.

Виктор позвонил вечером. Должно быть, узнал телефон в справочном. Сказал: «Я должен вас видеть непременно».