Может быть, и прав Мечников: сущность человеческих бедствий заложена в природе самого человека…

Я иду по аллее институтского парка и размышляю о вещах, далеких от науки.

Желтый кленовый лист, растопырив пальцы, скользит по синему лучу. Обуглились, почернели астры на клумбах.

Всегда легко и светло и в то же время мучительно больно в такие вот ясные, холодные дни.

Я думаю о своей холостяцкой жизни и о том, что сорок пять — это еще далеко не пятьдесят и что в моих волосах почти нет седины, и о том, что никто еще не уступал мне места в автобусе и что если заниматься спортом, бросить курить и приналечь на кефир… Раньше подобные мысли с налетом иронии почему-то не приходили в голову — я считал себя молодым без всяких скидок. Но, оказывается, самое главное — вовремя выработать ироническое отношение к собственной персоне. Готовил себя в Коперники, написал кучу работ, оброс учеными званиями, а про женитьбу как-то позабыл… Все оно, должно быть, так и выглядит со стороны. Закоренелый холостяк — фигура анекдотичная.

Институтский пожарник дядя Камиль спрашивает:

— Почему холостой? Разве наука запрещает жениться? Вон Цапкин — директор, большой человек, баба у него большая, белая.

Дочь Камиля Зульфия работает в нашем институте, в радиохимической лаборатории. Инженер. Когда я захожу в лабораторию, Зульфия молчаливо вскидывает большие черные глаза. За все время нашего знакомства мы не обменялись и десятком фраз. Но между нами — некая связь, чувство дружелюбия или взаимной симпатии. И пока я в лаборатории, взгляд Зульфии сопровождает меня. Она стоит безмолвно среди сверкающей белизны. В уголках губ скорбная складочка.