С лязгом упал железный засов, тренькнул крючок, и ржаво заскрипел в замке ключ. Дверь приоткрывается едва-едва.

— Да пустите же, наконец, — говорит человек. — И так кабыздохи чуть не сожрали.

Дверь распахивается во всю ширь. Защищая рукой фитилек керосиновой лампы без стекла, наружу выглядывает кто-то небритый, с широким плоским лицом, на котором написаны испуг и смятение.

— Егор! — Губы небритого поползли в расслабленной улыбке. — Братуша!..

— От кого запираешься? — с усмешкой спрашивает Егор.

— Братуша! — будто не слыша, повторяет Семен и, пятясь, входит в дом.

Егор кидает рюкзак на лавку, сбрасывает шинель, он слышит, как Семен снова накидывает на дверь многочисленные запоры.

— Донь! — приглушенно зовет Семен, глядя на печь. — Донь, слазь, Егор приехал.

— Не ори, детей разбудишь! — слышится с печи женский голос.

Ситцевая занавеска колыхнулась, показалась полная белая нога. Отыскивая опору, нога заголяется все выше, открылось круглое, полное колено, мясистая ляжка, тут Доня наконец сообразила откинуть подол.

— Здравствуйте, — говорит Доня, протягивая Егору маленькую толстую руку. Она невысока ростом, лицом, белым и румяным, красива.

Семен тем временем повесил лампу на длинный крюк, выкрутил посильнее фитиль. По стенам к потолку пополз трепещущий свет, озарив все углы большой неопрятной избы. Жестяной умывальник, под ним лохань с помоями, почерневшая печь, сальные чугунки; на железной кровати крепко спят двое мальчиков, на лежанке вытянулся долговязый подросток, на сундуке — девочка лет тринадцати, в зыбке, подвешенной к матице, видимо, помещается младенец.

— Сколько их у вас? — спрашивает Трубников, присаживаясь на лавку.

— Шестеро, — отзывается Доня, — в зыбке близнята.

— Живем тесно! — балагурским голосом заговорил Семен. — В темноте все друг на друга натыкаемся… А ты обзавелся наконец?