— Провоевал я свое потомство… Мы с женой за все время, может, и года вместе не были.

— А все ж хватит, чтоб пацана родить, — замечает Доня, собирая на стол.

— А я и на дочку был согласен, только жена боялась остаться вдовой с ребенком на руках. Не вышло — и все!

Доня зачем-то отправилась в сени. И вдруг, остро глянув на брата, Егор спрашивает шепотом:

— Все свои? Фрицевых подарков нету?

— Один, — так же шепотом, нисколько не удивленный вопросом, отвечает Семен. — Петька.

Брезгливая жалость на лице Егора Трубникова Неловкое молчание.

— А что мне было — на пулю лезть? — сумрачно оправдывается Семен. Зато дом сохранил, семью сохранил…

— Даже с прибавком! — зло бросает Егор.

С миской соленых огурцов и квашеной капусты входит Доня. Подозрительно поглядела на шептавшихся мужчин, подвинула Егору хлеб и сало.

— Привозной? — спрашивает Егор, беря сыроватый, тяжелый хлеб.

— Факт, не колхозный! — с вызовом говорит Доня.

— А что так?

— Колхоз тут такой: что посеешь — назад не возьмешь.

— Одно прозвание — колхоз, — бормочет Семен, роясь в стенном шкапчике.

— Это почему же?

— Председателя силового район прислал, — весело говорит Доня, — из инвалидов войны, вроде вас, только без ноги. Так он два дела знал: водку дуть да кровя улучшать.

— Это как понять?

Семен ставит на стол бутылку мутного сырца и граненые стопки. Разливает спирт по стопкам. Жена следит за его движениями.

— Дамочек больно уважал. Я, говорит, хороших кровей и должен вам породу улучшить…

— Ну, со свиданьицем, братуша!

— Не пью.

— Брезгуете с братом выпить? — язвит Доня. Помедлив, Трубников холодно объяснил:

— Меня мой комиссар от этого отучил, ненавижу, говорил, храбрость взаймы, воевать надо с душой, а не с винным духом. Я и зарекся.