Так они спустились по всем лестницам, пересекли двор и вошли в каменный флигель. Десятки решений возникали на этом пути, но ни одно из них не было исполнимым. И Лебедев испытывал такое чувство, словно заводит внутри себя тугую пружину. Сначала она шла еще достаточно свободно, потом поворачивать ключ стало все труднее и труднее, и вот подошел предел. Еще несколько поворотов ключа — и пружина либо лопнет, либо сработает.

В проходной сидели все те же и в том же числе солдаты. Пропустив Лебедева, один из них закричал жандарму:

Плотнее закрывай дверь за. собой, воняет из нужника.

И жандарм сердито лягнул дверь ногой. Входя в пазы, она гулко хлопнула. Тотчас ее снова распахнули изнутри, едва не ударив кромкой жандарма, и кто-то выкрикнул:

— Черт! Чего хлопаешь так? Аж в ушах заложило… А жандарм скакнул в сторону, испугавшись стремительного размаха двери, окованной железом.

Они подошли к окну над лестничной площадкой, с которой начинался спуск в подвал. Лебедев повернул голову. Вот в это окно он должен бежать. Больше некуда. Только когда? И как? И если оно — на свободу. Как узнать? Жандарм позади хриповато засмеялся.

Усе здесь смотрут в окно. Как заводные.

А что там? — с таким решительным напором спросил Лебедев, что жандарм механически ответил ему:

Воля, — но тут же спохватился, сердито закричал: — Идите молчком. Прамо!

Он, должно быть, уловил что-то тревожное в поведении Лебедева, потому что с этого времени почти беспрестанно командовал:

— Руки!.. Голову прамо!.. Смотрите уперод… Броситься бы сейчас на этого жандарма! Но Лебедев

отчетливо сознавал, что курок будет спущен все же быстрее, нежели он, Лебедев, успеет выбить из руки жандарма револьвер.

Вот и распахнутая дверь камеры… Все! Проверен, обдуман, взвешен был каждый шаг, не упущено ничего. О камень этих стен, видимо, разбилась не одна такая воля, как у него. Лебедев перевел дыхание: сейчас пружина лопнет…