Официантка все еще чиркала в блокноте. Волейболисты смущали ее своими расспросами и комплиментами, которые они сыпали наперебой, щеголяя друг перед другом. Больше месяца они не видели русских девушек. Величкин расплатился за весь стол: он отдал семьдесят пять рублей и еще пятерку на чай. Девушка не сразу поняла, что ей дают на чай, а когда поняла, то покраснела и почему-то прошептала: «Пожалуйста». Потом Галецкий заплатил четыре восемьдесят за себя и за двух своих питомцев.

– Будешь в Москве, Аркадий, прошу ко мне, – говорил Величкин. – Живу я на Фрунзенской набережной, в новом доме. Квартира у меня хорошая, большая, и Лужники рядом.

– Спасибо, может, и приеду на Спартакиаду. А ты бы ко мне погостить, а? Охота у нас отличная! А рыбы у нас!

– Ты не пропадай, Аркаша. Запиши свой адрес.

– Где записать-то?

– Да вот... Ну здесь хотя бы, на пачке сигарет.

– Толя, старик...

– Счастливо, дорогой! Рад был тебя увидеть.

Ученики уже понесли мешки с бутсами к выходу. Галецкий и Величкин долго трясли друг другу руки, обещали писать, не забывать, говорили, что хорошо бы как-нибудь встретиться всем вместе в Москве или где-нибудь на юге, вызвать Соню, Михея, Васю Проценко, если он жив-здоров. Потом Галецкий пожал руки волейболистам и тренеру, сделал еще один общий прощальный жест и быстро зашагал к выходу. Держался он прямо, и походка у него была бодрая, молодецкая, и совсем бы он казался молодым человеком, если бы не торчавшие сзади из-под кепки седые клочковатые волосы.

Тренер взглянул на часы.

– Через пять минут нам пора, Анатолий Кузьмич, – сказал он.

Величкин сидел задумавшись и ковырял спичкой в зубах. Помолчав немного, он сказал:

– Вот этот самый Аркашка Галецкий всегда был неудачником. И в институте и вообще. И черт его знает почему! – Он вздохнул сочувственно. – Как-то не везет ему всю жизнь... Помню, мы ухаживали за одной девчонкой вместе, он и я. Был такой период. Очень люто соперничали.