Но семья была чужой. Старик труден в обиходе. Ребёнок на стыке детства и юности раздражал ещё больше, будто давил её своей наглостью, как в очереди при входе в троллейбус во время часа «пик». А сам, ради которого она готова была отдать жизнь, реагировал на неё не более, чем на шкаф, кастрюлю, авторучку или громкоговоритель.

И всё же это была теперь её жизнь, за которую она цеплялась. Колкости выдавались только женщинам, ибо в каждой она видела соперницу, и чем больше ревность поглощала её разум, тем явственнее она понимала: её причастность к жизни здесь в старости и преданности. Но кроме дома и благодарности за услуги ничего не получила взамен. Услуги делались привычкой, а сама она для двух мужчин, отца и сына, становилась порой препятствием и обузой, а для третьего, деда, тем звеном, связывающим его с каждым следующим днём, на который он уже не рассчитывал.

Вот и сегодня, в воскресенье, сын обещал в связи с отъездом в командировку отвезти отца к сослуживице, чтобы не волноваться за газ выключен он или нет, за дверь, открытую прохожим настежь, за жизнь отца, хрупкую и бесконечно родную, жизнь, которая вдруг лопнет в пустой квартире, как воздушный шарик, и будет потом стоять в глазах сморщенная лопнувшая резинка, бывшая недавно чьим-то праздником, а теперь укором и горем.

Да, сегодня воскресенье, надо успеть завтра в работу, в отъезд.

Такси лениво двигались, не замечая его поднятой руки. А сослуживица с отцом долго не появлялись в двери подъезда, копаясь в квартире.

— За город? Не поеду! отрезал таксист. Кому отдых, а кому работа. У меня план на сегодня есть. Вон остановка у «Диеты», идите туда. Ну и что? Старый, говорите? Ничего, дойдёт… Такси исчезло, оставив резкий звук тормозов и горечь обычного равнодушия.

Его охватила оторопь и злость: равнодушие было чуждо, даже враждебно его натуре.