— Прости, я должен идти. Меня ждут в машине. Просто еду мимо. Подумал… он не договорил.

— Тебе что-нибудь от меня нужно? У тебя одутловатое лицо ты не пьёшь?

Он так же стремительно летел обратно, казня себя за идиотское мальчишество. Прошлое вернулось оборотной стороной, стерев ореол юношеской романтики.

— Дурак! — сказал он себе, садясь рядом с отцом. Потом засмеялся. Смех получился короткий, едкий, точно не смех, а усмешка.

— Что-нибудь случилось? — заволновался старик, прижимая его руку.

— Да нет же, просто вспомнил, — засмеялся он, и смех его зазвучал задорно и добро, но оборвался, встретившись с глазами сослуживицы. Глаза, потемневшие не от вредности её характера, а от встречи с искорками настроения его глаз. Глаза, вдруг ушедшие в себя, чтобы похоронить надежду, тлевшую в её сознании.

Она всё поняла. Он рвался в жизнь, чтобы найти спутницу. Кто-то обретает, а кто-то теряет.

— Приехали, — вымолвила она сквозь строгую полоску губ и безучастно остановилась у дверцы, по привычке принимая деда.

Он вышел вслед за отцом. Расплатился с таксистом. Не мог сосредоточиться на фразе, произнеся которую нарушишь неловкое молчание.

— Располагайте собой, мы с дедушкой как-нибудь сами… И так вы в кабале: старый да малый двое трудных мальчишек, да я нескладная. Зря машину отпустили!

Всё же он не уехал, пока они, помогая друг другу, не подняли отца без лифта на четвёртый этаж. Молча выпили чай, приняли таблетки, и он ушёл, чувствуя неловкость и замешательство.

Вернувшись в пустую душную квартиру, он рухнул на тахту, злясь на себя, на нерешённые проблемы, соразмеряя НТР, масс-медиа и нелепость своего быта.

Он был человеком, сознающим: бремя моё тяжело и легко есть.

Сон не клонил его заметавшуюся в надежде и отчаянии голову. Сжимая ладонями седые виски, он всё думал, решал, ожидая рассвета.