Я с ним охотно соглашаюсь, но стоящий рядом с нами маляр говорит со злобой:

– Ты к этому времени еще сто раз околеешь. У меня другой план!

– Какой? – интересуется столяр.

– Получу работу – по центам буду копить деньги, чтобы открыть москательную лавчонку. Надоело мучиться в шкуре рабочего.

– А голосовать будешь за кого во время выборов?

– Разумеется, за хозяев, раз я сам буду хозяином…

– Ты к этому времени еще сто раз околеешь, – говорю я.

Выругавшись, маляр отходит…

Судя по ремню, я здорово худею. Безработные целыми днями толкутся на бирже. Они мало разговаривают. Им не до бесед, а если и говорят, то только о работе и еде: кто когда и что ел…

А в центре города шум, гам, движение, театры, магазины, кафе, рестораны, джаз…

– Какая разница между этими улицами и необитаемым островом? – говорит столяр. – И здесь, и на острове одинаково можно околеть с голоду.

– Здесь хуже, – угрюмо замечаю я. – На острове нет ресторанов.

– Ты прав, – уныло кивает головой столяр.

Выходим с биржи. Мимо нас на роскошной машине медленно проезжает пожилая некрасивая дама в богатом манто, с бриллиантовым ожерельем на шее, морщинистой, как у старой собаки. По нашим подсчетам этого ожерелья хватило бы на сто тысяч десятицентовых обедов. Подумать только! Сто тысяч обедов!

– Стерва! Стерва! – злобно ворчу я.

– Подло устроен мир, подло! – шепчет столяр.

Четвертый месяц… Я уже перешел на свой собственный стол. Покупаю мясо «для кошек» (шесть центов фунт). Этим вонючим мясом питается беднота и безработные. В жестянке варю бульон. Мне бы хватило его на два – три дня, но я делюсь со столяром. Я познакомился с ним на бирже, но мне кажется, что я его давно знаю. Если бы я нашел работу, честное слово, взял бы его на свое иждивение. Бедняга болен, и у него ни цента за душой. Во время приступа кашля у него вытащили из кармана кошелек вместе с «бронированным фондом».