Я даже ощущаю запах жареного мяса и вдыхаю его аромат. Жую-жую… Да и зачем, собственно, жарить, когда проще сварить его! И я снова жую… Кто сказал, что мясо надо обязательно жарить, тушить, когда его можно есть сырым? И я жую, жую, жую… Лицо мое горит. Мелкая дрожь трясет руки и ноги. Но я жую, глотаю, давлюсь. Я весь в жару, в поту… Я перехитрил мир. Я не завишу от его предрассудков. И я лукаво и тихо смеюсь… Потом сон: пять долларов… Монеты растут, растут, сверкая, вертятся, застилают небо… Потом кошмар: на мне черная мохнатая шерсть. Я не то волк, не то пещерный человек. Я грызу труп своего товарища столяра. На его мученическом лице укор. Просыпаюсь шумно дыша, в ужасе.

Чуть брезжит рассвет. Рука моя ударяется О что-то твердое, как бревно. Это тело столяра. Я отдергиваю руку, как от раскаленной плиты. Вскакиваю, отбегаю, возвращаюсь. Наконец робко сбрасываю с него полотнище. Он лежит лицом вниз. Перевертываю. Его добрые глаза закрылись навеки. На лице покой. В кармане пиджака торчит помятый конверт. Вспоминаю, что он бормотал о каком-то завещании. Уж не оно ли? Читаю: «Завещаю свой скелет моему благороднейшему другу Вилли Брайту на предмет продажи его в анатомический музей». Число, подпись… На отдельной бумажке приписка: «Мой дорогой Друг, это все, чем я могу тебя отблагодарить…» Жуткое чувство охватывает меня, я торопливо уничтожаю эту бумажку.

Рассеивается утренний туман. Все гуще шум пробуждающегося города… Мир опустел и превратился в бесконечный заглохший пустырь.

Седьмой месяц…

– Друг-то твой не дождался революции, – | ехидно замечает маляр.

– А ты не дождался лавочки, – отвечаю я. – На днях околеешь. Карета ждет тебя! – говорю я зловеще.

Бормоча проклятия, он отходит от меня. Я не в силах больше терпеть. Эти пять долларов сводят меня с ума. Ждать или проесть?! Может, и я на днях неожиданно заболею, умру, и мои пять долларов впрок не пойдут.