— Давайте подкрепимся немного, у кого что есть, — сказала Вера своим дружинницам.

— Неплохо бы разговеться куличами, — притворно вздохнула Василиса. — Буржуйки с тобой не поделились?

— Ничего, будет и на нашей улице праздник...

Возвращались домой на закате солнца, которое щедро высветило купола массивного собора, тонкий изразцовый минарет караван-сарая. Шли молча, ни о чем не хотелось говорить. Близ самого форштадта встретились с небольшим отрядом красноармейцев.

— Готовы ли для нас квартиры, девицы-красавицы? — громко спросил старший.

— Да уж гневаться не станете, — бойко ответила Василиса.

— Лучше бы им не понадобились наши норы, — сказала Вере знакомая работница с лесопильного завода.

Провинившийся форштадт казался пустым: окна наглухо закрыты ставнями, иные заколочены крест-накрест, на лавочках у тесовых ворот одни кошки. Но Вера знала, что форштадт готовится принимать своих и чуть ли не в каждом доме теплится до утренней зари лампадка перед иконами, бьют поклоны старые казачки, молятся за тех, кто обложил город с трех сторон. Наверное, сейчас смотрят в щели ставен, как устало плетутся несколько десятков женщин, и с недоумением спрашивают себя: «Что эти бабы против тысяч сабель? На один заход какой-нибудь полусотне».

Нет, апрель восемнадцатого года больше не повторится, хотя весна и похожа на прошлогоднюю. Гибель председателя губкома Цвиллинга, попавшего в засаду в станице Изобильной, и та варфоломеевская ночь с третьего на четвертое апреля, когда вахмистры рубили спящих красноармейцев, — все это многому научило защитников города... Пусть казаки снова пытаются разгромить Оренбургскую коммуну, пусть «версальцы Дутова» рыщут совсем невдалеке. Они даже занимали пригородную станицу Нежинку. Но Гая Гай выбил их из этого казачьего «Версаля», а Великанов отогнал еще дальше, за Каменно-Озерную. Удар был таким внезапным, что в станичном управлении не успели убрать с накрытых столов куличи, крашеные яйца и прочие пасхальные яства.