— Ну как, поняли нехитрую науку? — спросил Ломтев, возвращая лопатку.

Слесарева молчала.

— Не уйдете отсюда до тех пор, — обратился он ко всем, — пока не выполните наряда. Так и знайте. Вам бы в поте лица отрабатывать грехи своих мужей, а не глазеть на белые разъезды. Смею, вас заверить: мы их не пустим не только в город, но и к этому кресту. — Он живо повернулся к немолодому саперу-красноармейцу: — Вы, товарищ, записывайте фамилии саботажниц. Поменьше уговаривайте, построже требуйте, для того вы посланы сюда.

— Есть, — вяло козырнул сапер.

Ломтев посмотрел на свои часы, пошел назад. И Слесарева не удержалась, бросила вдогонку уходящей с ним Вере:

— Сука...

Вера вспыхнула, заторопилась, подумав, что Николай не слышал. Но он остановился.

— Какая же вы интеллигенция, если не стесняетесь площадной брани? Ваши за такие «ласковые» словечки расстреливают на месте. — Он машинально коснулся рукой деревянной кобуры тяжелого маузера.

Слесарева дрогнула, опустила голову.

— Вы потому и ведете себя развязно, что знаете, как революция гуманна. В прошлом году мы пальцем не тронули жену и дочерей вашего атамана, когда он бросил их на произвол судьбы в форштадте. Чего молчите? Правда или не правда? Даже не хватает духа извиниться...

— Приношу извинения, гражданка Карташева, — с явным усилием над собой проговорила наконец Слесарева.

До самой лощинки, где работала ее дружина, Вера не произнесла ни слова. Ломтев задумался, не замечая спутницу. Вера с доброй косинкой поглядывала на него сбоку. Возмужал, ранняя седина пробилась на висках. Когда же это?.. Дутовцы заочно приговорили его к расстрелу, узнав, что он, потомственный казак, судил в трибунале земляков-станичников. Николай шутит по этому поводу: «Уж теперь-то меня никакая шальная пуля не заденет!»

Они простились около овражка, и Ломтев поскакал обратно в город.