Но Логвиненко уже командовал снова:

— Цель номер два!.. Гранатою!.. Ого-онь!..

Столбы земли вскинулись на пригорке, где была казачья батарея. Весь пригорок затянула серая, с черным воланом, завеса пыли. Когда ее отнесло к дороге, на месте оказалось, только три орудия.

— Где же четвертое? — спросила Вера.

— Отвоевалось! Видите, потащили в долок?.. Да вы левее смотрите, левее, товарищ Карташева. — Фейерверкер показал рукой.

Она вгляделась и увидела, как шестерка лошадей увозила пушку по соседнему долку.

— Ну и зрение у вас, товарищ Логвиненко.

— Сдавать начало. Бывало, не нуждался ни в какой оптике.

Он остался доволен огневыми налетами. Его скуластое лицо, задубевшее от ветров, сделалось по-ребячьи добрым.

— Мало снарядов, а то бы мы изуродовали эту казару, как бог черепаху! Они лихо рубят, да стреляют в белый свет как в копеечку. Налетит конноартиллерийский дивизион, с шиком развернется на открытой позиции, на виду у всех, наделает шума и скорей пушки на передки — да в какую-нибудь балку. Это они перед нами важничают, пронюхали, канальи, что у нас худо с боеприпасами. Сейчас начнут палить по городу, в отместку...

Логвиненко угадал: за Уралом, на пригорке, блеснула тройная молния батарейной очереди, и в центре города, кажется, около Неплюевской, грохнули три разрыва.

— Бьют по штабу, — сказал он: — С нами дела иметь не желают.

— Могут попасть в штаб?

— Каким-нибудь шальным — по теории вероятности. Ну-ка, ребята!.. — крикнул он расчетам.

Трехдюймовки подскочили и осели. Еще раз, еще... Обстрел города немедленно прекратился.