Стояли долгие ночи с крепкими заморозками. Дутов переселился из Биржевой гостиницы в Атаманский переулок. Туда и вызывали теперь Веру Карташеву. Чуть ли не всякий раз она заставала его у аппарата Морзе: он сам читал ленту, никому не доверяя. Потом начинал диктовать воззвания: то к русским гражданам, то к немцам и мадьярам (из которых явствовало, что «русская революция подходит к концу»), то к местным рабочим, то к солдатам, возвращающимся из плена... Каких только не было тут воззваний, заменивших лаконичные приказы!
А недавно он продиктовал свои белые стихи «Набат»:
«Грозно, и властно гудит вечевой колокол казачества. С далекого Дона несется звон его... Бейте и вы, родные станичники, в колокола! Зажигайте вехи сигнальные!.. Встало все казачество, встало твердо, и нет ему конца. От Черного моря до берегов океана грозно двигаются полки. Стальные пики, как леса, колышутся... А набат все гудит. Слава тебе, тихий Дон, слава буйному Тереку, слава красивой Кубани, слава вольному Уралу, слава старому Иртышу, слава студеному Байкалу, слава Амуру и Уссури!... А набат все гудит и гудит...»
Вера с женской щедростью расхвалила атамана, назвав его настоящим поэтом. И он подарил ей эти стихи с автографом. (Как они пригодились!)
Через неделю ее внезапно вызвали в контрразведку. Она шла туда окольным путем, чтобы собраться с мыслями. Неужели что-нибудь случилось с доктором Янушкевичем, которому она передавала нужные сведения для красных? Она готовилась к худшему, придумывая вариант за вариантом, один другого невероятнее.
Моложавый галантный полковник в солдатской гимнастерке и полевых погонах встретил ее радушно, усадил в кожаное кресло и повел разговор о всяких пустяках, вроде того, почему она, такая обаятельная женщина, редко бывает на вечерах дамского кружка Слесаревой.