Затем он набрал горсть обгоревших шкурок-очисток и протянул их Серёне.

— Держи.

Серёня не пошевельнулся, сжавшись, как пойманный зверек.

— Держи, говорю! — И Водяной схватился за кнут.

У Серёни заблестели глаза. Он медленно раскрыл свою ладонь, и Водяной положил в нее теплые шкурки.

— Теперь жри, — буркнул он.

Серёня не понимал, смеется над ним Водяной или приказывает серьезно. Нет, наверно, смеется, разве можно есть эти шкурки — грязные, обгоревшие, жесткие? Их даже собака есть не станет.

— Жри! — повысил голос Водяной. — Считаю до трех.

Глаза Водяного наливались яростью.

— Раз… — взмахнул он кнутом.

По лицу Серёни скатились две слезинки.

— Два… Два с четвертью… — сек траву Водяной на каждый счет. — Два с половиной…

Серёня заскулил.

Мы смотрели и не верили, что Водяной и впрямь решил довести до конца задуманное.

— Два и три четверти…

Водяной привстал над сидевшим Серёней, который при этом счете поднес руку со шкурками ко рту.

Водяной занес над Серёней кнут.

Серёня брезгливо откусил кусочек шкурки.

И тут я не выдержал. Я пошел против самого Водяного, грозы мальчишек, пошел, не думая о последствиях.

Я выбил шкурки из руки Серёни, и Водяной, не опуская кнута, оторопел: не хватало, чтобы какой-то карапуз мешал ему поиздеваться над старостенком! И через секунду он сверху поронул меня по спине.

Не помня себя, взвыв от боли, я схватил первое, что попалось в руки. Попалась горячая картофелина, и я с силой запустил ее в Водяного. Картофелина угодила ему в лицо, белой мякотью залепила правую щеку.

Теперь Водяной взвыл, а я, успев схватить еще одну картофелину, отбежал в сторону.

Остальные ребята тоже отшатнулись от костра. Один Серёня сидел, не зная, как ему поступить. Он боязливо озирался то на Водяного, то на меня.