— Простите, товарищ генерал!

— Сидите, сидите, чего не бывает...

Жаров растерялся. Ох и влип! Поглядывая на него, Забруцкий откровенно наслаждался этой сценой.

— Однако вы тоже, батенька мой, выкинули штуку, — сокрушенно вздохнул Виногоров.

— Не понимаю, товарищ генерал? — опять вскочил Жаров.

— Да сидите вы, — усмехнулся комдив. — Только вы не на второй, а на третий этаж махнули и еще не спустились.

Лицо Жарова мигом вспыхнуло.

— Не догадываетесь?

— Никак нет, товарищ генерал.

— А пельмени, помните?

Жаров посмотрел на Забруцкого, но тот как ни в чем не бывало уставился в потолок. Весь его вид как бы говорил: «Сам натворил, сам и расхлебывай, а я ни при чем».

— Я не против пельменей, сам люблю их, — продолжал между тем генерал, — но что получается? Выполняя ваш приказ, десятки бойцов только и знают, что месят пельмени. А разве до того сейчас?

— Виноват, товарищ генерал, погорячился.

— Сами видите, нехорошо въезжать верхом на третий этаж.

— Первый и последний раз.

— Мне и хотелось, чтобы вы понимали, как важно всегда и во всем чувство меры... Присмотрелись ли вы к Березину? Он только что был вашим начальником, теперь подчиненный. Говорите, нравится. Хорошо. Ах, тонок и порой не сговорчив? Не беда. Война застала его за последним экзаменом на философском факультете, и Березин начал ее рядовым ополченцем. Москву защищал. Потом Волга, Курск. Дважды ранен. Воюя, пишет книгу «С великой миссией». О ратном подвиге наших войск.

— Я очень ценю его.

— Вот и славно.

Подписав и вручив документы Жарову, генерал встал и по-отцовски расцеловал командира:

— Счастливого пути!..

К утру пурга не стихла. Опять ни земли, ни неба! Белая тьма и сугробы по пояс. Орудия и танки приходится пока оставить. Облегченные подразделения выстроены у повозок. Разведчики посажены на коней. До самой реки выставлены люди с фонарями. На их сигнальный свет с минуты на минуту тронутся в путь боевые колонны.