По пути к себе Моисеев наскочил на ротные обозы Хмырова и нежданно-негаданно обнаружил у старшины несколько бочонков смазочного.

— И на что тебе столько смазки? — рассвирепев, наседал он на старшину. — Тут на весь полк хватит.

— Что за война? — вдруг раздался голос Жарова у повозки с бочонками.

Моисеев остолбенел.

— Да вот смазка, оказывается... — еле пролепетал он.

— Вот видите, и смазка есть. Эх, Моисеев, Моисеев! — покачал головой Жаров и пошел дальше.

А Моисееву хоть сквозь землю провалиться. Будь она проклята, эта смазка. Опять, как и всегда, прав он, командир полка.

Румянцев застал Таню за чисткой оружия и загляделся на девушку. Какие необыкновенные у нее глаза, теплые, ищущие. И с ума сойти — до чего мила ее улыбка. Удивительная девушка. Разве можно не любить такую? И каким нужно быть самому, чтобы полюбила она, Таня?

Смазывая автомат, девушка лукаво поглядывала на него: какой он простой, хороший и все-таки немножко смешной. Любит он ее или не любит? Похоже, любит. А ни слова о своих чувствах, хоть и дружат они с Курской дуги. Как все странно складывается в жизни. Они дружили. Любила она другого. Леона Самохина. Яков — сама сдержанность. Леон — вихрь. Увлекся другой девушкой, ее подругой. Увлечение было случайным, кратковременным, давно забытым. А обида помнилась. Где он теперь, Леон? А Яков рядом и, конечно, любит Таню. В отношениях между ними невидимая стена, за которую Яков не смел даже заглядывать, хоть из озорства, что ли. Таня порой и сетовала, зачем он такой несмелый.

Девушка выбралась из окопа, и они уселись под буком. Бой к вечеру стих, и здесь, во втором эшелоне, было спокойно. Давно не приходилось им дружески разговаривать. Все бои да марши. А сейчас, когда можно наговориться досыта, они вдруг умолкли. Незаметно сгустились сумерки, вспыхнули первые звезды. Молча, как ребенок, Таня склонила на его плечо голову. Яков обнял девушку, и у него перехватило дыхание. Сжать бы ее, зацеловать. Будь что будет. А если вырвется и убежит?