Упала звездочка, оставив яркий след на темном небе. Упала и погасла. Таня встрепенулась.

— Яша! — прильнула она чуть сильнее. — Как хочется домой, Яша.

Поблизости грохнул снаряд. Они вздрогнули, и Таня отстранилась. А стихло — она встала.

— Будем отдыхать, Яша?

— Всю ночь просидел бы...

— Все же пора.

Опьяненный невольной лаской, Яков глядел в небо, и звезды казались ему необыкновенно яркими. Захотелось перецеловать их все сразу. Неужели Таня полюбит его? Неужели возможно их счастье? И вдруг нежданная мысль, как темное облако, заслонила небо и звезды. А как же Леон? Он же любит Таню, и она его любит. Все так запутанно.

Как-то непроизвольно он стал думать о Леоне, о дружбе с ним. Есть в ней что-то чистое, непобедимо торжествующее, что возвышает человека. Дружат они с первого дня, как встретились в военном училище, а спорят со второго. Леон любит блеснуть, Якову по душе успех, достигнутый тихо и незаметно. Учились они в одном учебном взводе, служили в одной роте и потом поочередно командовали ею. Даже полюбили одну и ту же девушку. В полк пришли юнцами, а теперь у обоих серьезная закалка: с самого Курска в наступлении. По три ордена у каждого, а за форсирование Днепра Яков стал Героем Советского Союза. Леон же тогда увлекся, потерял ключевую высоту, не доложил вовремя, был снят и понижен. А роту, которой командовал, сдал Якову. Много было пережито, много перечувствовано. В том бою Леон был ранен, лежал в госпитале, а по выздоровлении его направили в армейскую разведку, и они давно не виделись.

Когда Яков собрался на ужин, к нему в окоп спрыгнул Самохин:

— Здравствуй, Яша!

— Леон! — вскрикнул Румянцев. — Какими судьбами?